«Электронная лира» в Петербурге: презентация книги Бориса Орехова в библиотеке имени Лермонтова
В Санкт-Петербурге, в библиотеке имени Лермонтова, состоялась презентация книги Бориса Орехова «Электронная лира. Как и зачем искусственный интеллект пишет стихи». Видеозапись встречи доступна на нескольких платформах: на YouTube, во ВКонтакте, на Rutube и в Дзене. Модератором выступила Полина Колозариди, а оппонентом — Наталья Мовнина из Высшей школы экономики. Встреча прошла в формате гостиной с научным флёром, где книга стала предметом не только представления, но и критики.
Полина Колозариди начала встречу с размышления о том, что книги важны не только для следующих авторов, поэтов и исследователей, но и для тех, кто их читает. Она отметила, что ценность книги в том, что она нуждается в уточнении и является предметом научного знания, которое предполагает спор и опровержение. Модератор призналась, что ей близка человекоцентричная модель, и предложила Борису Орехову рассказать, в чём её отличие от того, что написано в книге.
Борис Орехов начал с того, что ему радостно говорить о книге в таком красивом и поэтическом пространстве. Он напомнил, что книга в конечном счёте получилась не про компьютеры и не про нейросети, а в первую очередь про поэзию, которой в ней уделено главное место. Книга писалась шесть лет, а потом ещё долго готовилась к публикации вместе с издательством. Орехов признался, что ему нравится, как написана книга, и призвал читателей разделить с ним эту радость.
Орехов рассказал о структуре книги. Она состоит из двух больших разделов и нескольких малых. Первый большой раздел посвящён истории компьютерных стихов, второй — настоящему. Изначально была идея написать только про настоящее, но случились два важных события. Во-первых, автор понял, что настоящее сильно определяется прошлым и существует по контрасту с ним. Его стали возмущать высказывания специалистов, которые говорят, что нейросети пишут стихи, но компьютер же и раньше писал стихи, и механизмы до компьютеров писали стихи, значит, ничего нового не произошло. Но Орехову очевидно, что настоящее совсем не похоже на прошлое, и чтобы понять, в чём его особенность, нужно посмотреть на прошлое и обобщить его. Во-вторых, произошёл скачок в технологиях: они стали работать по-новому и разговаривать с нами иначе. Тогда оформилась внутренняя оппозиция книги: сначала мы видим, как дошли до жизни такой, а потом говорим о том, как эта жизнь устроена сейчас.
Орехов отметил, что у прошлого есть свои сюжеты, интересные не столько с технологической точки зрения, сколько с точки зрения истории культуры. Выяснилось, что стихи с помощью компьютеров писали давно, много десятилетий назад, и делали это как в западной культуре, так и в Советском Союзе. Но эти практики очень не похожи друг на друга. Разница прежде всего в поэтической форме — в том, что для поэзии первично и главное. На Западе компьютер пишет верлибром, а в Советском Союзе — исключительно ритмом и с рифмами. Это заставило задуматься. Выяснилось, что наша техническая интеллигенция, которую с шестидесятых годов превозносили как носителя прогрессивных идей, в поэзии воспринимала культуру довольно традиционно. На Западе же подобными экспериментами занимались скорее не инженеры, а медиахудожники, встроенные в актуальный художественный контекст. Эта оппозиция между нашим и западным стала интересным открытием и совершенно не про компьютеры.
Отдельная глава книги посвящена верлибру — можно ли его считать поэзией. Орехов рассказал о рецептивном конфликте: филологи, читавшие рукопись, говорили, что глава про верлибр выбивается из тона книги, а известный издатель и редактор интеллектуального сайта, наоборот, сказал, что глава про верлибр особенно хороша и прочитал её с особенным удовольствием. Автор радуется этому конфликту, потому что если книгу не обсуждают и она не вызывает эмоций, то её можно читать мёртвой.
Вторая часть книги — про то, что случилось сейчас. Пришли большие языковые модели, которые не планировались, потому что книга начиналась в конце прошлого десятилетия. Потом они «грянули», и стало стыдно оставаться в стороне. Появилась большая вторая часть про то, как устроены большие языковые модели и нейросети — без технических подробностей, но с подробностями поэтическими. Отдельно выделяется последняя глава второй части, которая специально написана, чтобы ответить на все вопросы. Но, как выяснилось, на все вопросы ответить не получается, и на презентациях эти вопросы по-прежнему звучат.
Орехов также рассказал о малых разделах. Первый — про то, что такое поэзия и что такое искусственный интеллект и как они общаются между собой. Книга называется научной, но автор склоняется к тому, что это научно-популярный жанр, поэтому там есть наследие научного способа писать, где нужно всё определить, и одновременно необходимость популярного жанра, потому что читатель не обязательно подготовлен и прошёл все необходимые курсы. В конце есть литературоведческий анализ компьютерных стихов — это своего рода игра, потому что обычно литературовед анализирует текст, у которого есть автор, а тут автор в классическом понимании отсутствует. Есть элемент провокации, но, по мнению автора, этюды получились интересные, и в них есть напоминание коллегам-литературоведам о том, что он тоже литературовед и существует. Ещё есть раздел с примерами компьютерных стихов — антология в печатном виде. На первый взгляд непонятно, зачем она нужна, потому что компьютер может написать тонну стихов за единицу времени. Но она нужна как точка отсчёта: если каждую секунду генерируются новые стихи, на что ссылаться? Как доказать, что проанализированное стихотворение действительно сочинено компьютером, а не самим исследователем в процессе написания статьи? Кроме того, за этим есть желание, чтобы коллеги-литературоведы ссылались на антологию и таким образом рос ссылочный вес работ автора.
Орехов отметил, что над книгой он работал долго и хотел, чтобы текст получился высокоорганизованным. Названия разделов и глав — с подмигиванием, с двойным дном, с отсылками к фильмам о звёздных войнах, о людях-мутантах и к внутренним стиховедческим шуткам. У каждой главы и у каждого раздела есть эпиграф, и у всей книги есть эпиграф. Эпиграфы тщательно подбирались, есть эпиграфы на арабском, на древнеегипетском, в переводе Анны Ахматовой из Уберто Эко. Есть один привилегированный автор, из которого взято два эпиграфа, — поэт Всеволод Зельченко, петербуржец, филолог и личность, которую автор уважает. Выяснилось, что ровно вчера у него был день рождения.
Орехов подчеркнул, что во второй части проблемы, связанные с искусственным интеллектом, которые волнуют всех, освещены в аспекте поэзии. Поэзия, а значит и человек, — это центральная категория книги. Есть технопессимисты, которые отмахиваются от всего нового и технологичного, но если они преодолеют первичное отвращение и откроют книгу, то не разочаруются и поймут, что речь там не про технологии, а прежде всего про нас и про то, что мы любим.
Наталья Мовнина начала своё выступление с признания, что книга замечательна, хорошо написана и соединяет интеллектуальный подход с внятностью изложения. Она открыта для читателя, который хочет погрузиться в эти проблемы, и созвучна современным тревогам, связанным с изменением представлений о мире, литературе и себе. Как филолог, Мовнина отметила, что книга соединяет историю и теорию литературы, а центром становится сама поэзия — квинтэссенция литературы. Для неё поэзия — это важное антропологическое явление, неотъемлемое свойство человека, его возможность, право и суть, которая выражается в том, что он пишет стихи. Никто другой не пишет стихи: животные могут разговаривать, видеть сны и обладать душевной жизнью, но они не пишут стихи. Если оказывается, что человек должен поделиться этим свойством с загадочными существами, возникает тревога. Мовнина вспомнила понятие «das Unheimliche» у Фрейда — жуткое, которое может вызывать нейросеть своей удивительной схожестью с человеком и одновременно непознаваемостью.
Мовнина обозначила круг вопросов, связанных с основными категориями литературоведения: автор, читатель, смысл, понимание текста и базовое представление о том, что литература — это коммуникация между автором и читателем посредством текста. Она процитировала стихотворение Баратынского «Мой дар убог и голос мой негромок», где говорится о том, что душа автора окажется в сношении с душой далёкого потомка. Мандельштам в эссе «О собеседнике» цитирует это стихотворение и говорит, что такое стихотворение производит на читателя ощущение окликания, когда читатель встречается с чем-то близким ему самому. Для читателя это самый важный эффект — он оказывается не одинок в акте чтения, находит самого себя и соприкасается с бытием, лежащим за пределами него самого. Возникает вопрос: с каким бытием соприкасается читатель, когда читает стихотворение, написанное компьютером? Зачем тратить время и погружаться в текст, если он не несёт встречи с бытием или с душой?
Мовнина отметила, что меняется представление и об авторе. Автор — это не только конкретный человек с биографией, но и источник смысла, к которому читатель устремляется. Филология не так наивна, чтобы считать, что читатель обязательно понимает, что автор хотел вложить в текст. Расшифровка — это сложное и опосредованное движение читателя к автору, мотивированное потребностями самого читателя. Важно, что при этом происходит бытийное событие. Что за автор нейросеть? Способна ли она совершать креативные акты? Или их совершает исследователь, который говорит: вот у нас есть программа, и мы будем читать это стихами? Может быть, это всего лишь эффект, и креативным человеком оказывается сам человек, всегда получающий из взаимодействия с машиной самого себя, но не так, как это предполагает литература, где человек обращается к человеку.
Мовнина также поставила вопрос о понимании. Что значит понимать текст, написанный нейросетью? Нейросеть не понимает, что пишет, — хочется сказать филологу, — но за неё будет понимать филолог. Нейросеть использует статистические сведения, которыми заполняет страницы, но это не чтение и не письмо, связанное с традиционным представлением об этих актах. Где там смысл? Почему слово «смысл» всё время бродит на этих страницах? Если мы обращаемся к этим стихам, возникает вопрос, зачем тратить время и усилие, чтобы понять, что хочет сказать нейросеть, которая ничего не хочет сказать. Но, может быть, нам что-то хочет сказать то пространство текстов, которые прочитала нейросеть? За конкретной написанной нейросетью поэзией лежит огромное пространство других текстов, которые ей знакомы, и она воспринимает закономерности, которые там присутствуют. Похоже ли это на создание текста поэтом? Поэт тоже создаёт новый текст из отношения с тем, что уже было написано, соотнося его с традицией, с жанровыми нормами, со строфами. Но поэт соотносит с этим креативно, он не просто повторяет и копирует, он создаёт отличие, которое значимо для него и для читателя. А нейросеть — это даже не эпигон, а невероятный копиист, Акакий Акакиевич, который переписывает тексты и заставляет нас тратить время. Мовнина отметила, что замечательный анализ нейростихов в конце книги доставляет удовольствие своим остроумием, но и здесь творческим началом выступает исследователь, а не сама нейросеть.
Борис Орехов ответил, что ситуация действительно необычная для литературоведения — и с автором, и с пониманием, и со смыслом. Что касается этюдов с анализом нейростихов, то изнутри эта ситуация напоминает советы молодым дизайнерам: им говорят, что нужно портфолио, но заказов пока не было, поэтому создайте визитки и плакаты для людей, которых не существует. Орехов в какой-то момент перешёл в сообщество лингвистов, и литературоведы о нём забыли, поэтому он решил напомнить, что всё это можно написать. Получилось портфолио для несуществующей литературы с её анализом.
С автором действительно всё непросто. Мы привыкли, что за текстом стоит начало, обладающее опытом, читательским и жизненным. А тут тексты есть, а того, что мы привыкли за ними видеть, отсутствует. Для Орехова не было сложно перейти на эти концептуальные рельсы, потому что его научная школа с самого начала рисует кантовскую модель, при которой до автора мы всё равно не доберёмся, автор — это вещь в себе, поэтому про него можно забыть и работать только с текстом. Но проблема касается не только стихов, а любых текстов, выходящих из больших языковых моделей. Станислав Львовский в своём эссе озвучил мысль, что мы привыкли за тысячи лет, что членораздельная речь, основанная на понятном языке, — это то, что может порождать только человек. В художественных текстах бывает, что и кусты с нами разговаривают, но мы понимаем, что это воображаемая ситуация. А тут реальная нейросеть выдаёт связанный текст, и появился перекос в нашей модели мироздания, в которой с нами может разговаривать только другой человек. Только привычка нас спасёт.
Орехов отметил, что понимание — сложное понятие, и в рамках разговора о компьютерной поэзии его устраивает понимание как ощущение: когда он прочёл текст и у него есть ощущение, что он его понял, этого достаточно. Есть уязвимые точки: если два человека поняли текст по-разному, но у обоих есть ощущение понимания, кто понял правильно? Является ли понимание профессионала важнее понимания непрофессионала? При разговоре о компьютерных стихах это неважно, но такие вопросы существуют. Если мы прочли компьютерный текст и у нас есть ощущение, что все внутренние узелки связались, этого достаточно. Но это не масштабируется на понимание литературы или любого вида искусства вообще.
Что такое смысл? Это самая большая и тяжёлая глава. Книга писалась много лет, и были сложные места, которые надо было преодолеть. Порой уходили месяцы, иногда годы, чтобы понять, как собрать главу так, чтобы она была цельной. Одной из таких глав была глава про смысл, потому что очень сложно понять смысл слова «смысл», и таких пониманий много, и они ветвятся. Орехов собрал для себя понимание, что смысл — это то, что придумывает читатель. Он отказался от понятия автора, тем более что нейросеть автором ни в каком литературоведческом значении не является. Получается ситуация неполной коммуникации: раньше был автор — текст — читатель, а теперь есть текст — читатель. Автор потерялся, потому что автор для Орехова — полновесное понятие, а он слишком хорошо знает, как устроена нейросеть: всё, что она порождает, — это вероятности слов, следующих друг за другом. Этого недостаточно, чтобы признать её автором. Получается, что читатель взаимодействует с текстом и общается таким образом с самим собой, с зеркалом. Орехов вспомнил шуточное стихотворение Владимира Вишневского, где художник, рисуя портрет возлюбленной, всё равно рисует себя. Это справедливо для многих ситуаций взаимодействия человека с литературой и уж точно для взаимодействия с текстами нейросети. Читатель взаимодействует с собой, и текст для него — как топор из сказки про суп из топора: может быть, не в топоре дело, но он является первичным толчком к дальнейшему разговору с самим собой. Человек постоянно разговаривает с собой, и это не только болезненная ситуация. В случае с текстами нейросетей мы разграничиваем себя и другого в себе. Получается суженная схема, где есть читатель и читатель, а не читатель и автор. Она не уникальна, но в таком явном виде предстала в культуре впервые. Мы наблюдаем что-то новое.
Наталья Мовнина отозвалась, что описанный Ореховым новый формат существования поэзии — это пугающий образ глухого нарциссизма, и непонятно, зачем это нужно. Нейропоэзия не кажется ей ненужной, но она не видится ей в статусе литературы. Она может существовать как способ узнавать что-то про стихи и про поэзию, как инструмент анализа, и это замечательно. Она может быть инструментом творчества, но только когда им пользуется человек, а не когда она сама претендует на то, чтобы сказать, что человек устроен так, что его можно разложить на составляющие и скопировать. Если у неё такая претензия есть, то это тревожно. А инструментально, аналитически, познавательно она заслуживает того, чтобы её ввести в исследовательские задачи.
Орехов ответил, что книга не апологетическая. Он не предлагает срочно заменить всю поэзию на компьютерную. Он рассказал о заметке, где молодой человек заменил все фотографии семейного архива на текстовые промпты для нейросети и удалил фотографии, потому что их можно сгенерировать заново. Это не то предложение, которое содержится в книге. Компьютерные стихи — это не мейнстрим, а маргинальный жанр. Маргинальные жанры полезны, потому что в них можно узнать что-то главное. Орехов привёл в пример Романа Якобсона, который многое понял об устройстве языка из учебных текстов, которые порождают афатики — люди с нарушениями центров речи. Компьютерные стихи — это что-то маргинальное и ущербное, но если вглядеться, можно понять что-то большое и главное про поэзию вообще. Орехов согласен, что люди — нарциссы, но не предлагает от поэзии отказываться. Наоборот, по контрасту с мутным зеркалом компьютерных стихов, когда мы глядимся в чистое и прекрасное зеркало настоящей поэзии, мы лучше понимаем её ценность.
Полина Колозариди подхватила разговор и отметила, что поэзия — это некоторое право человека, право на то, чтобы его речь не содержала только промпт. Она процитировала книгу: главная ценность не в том, что говорится, а в том, как говорится. Содержание важно в деловых письмах, юридических документах, философских трактатах. А поэзия — это не то, что должно передать информацию. Если нам нужно передать информацию, мы не пользуемся поэзией. Колозариди также отметила, что в разговоре о компьютере и нейросети произошло гипостазирование: сказали, что компьютер воплотил в себе субъектность и хочет нам что-то сказать. Но это не так. Компьютеры и нейросети — во множественном числе. Мы по аналогии с другими технологиями говорим, что компьютер написал, мы с ним разговариваем, как разговариваем со шкафом. Колозариди спросила, согласен ли Орехов с тем, что поэзия является радикально другой формой взаимодействия, и насколько в книге различаются компьютер, нейросеть и машина вообще.
Орехов ответил, что приведённая цитата — с его стороны упрощение, всё сложнее, но заострить полемически было нужно, потому что мы мало обращаем внимание на то, что форма для стихов важна. Недавнее исследование показало, что в больших языковых моделях есть защиты от атак: модель не должна рассказывать, как собрать самодельное взрывное устройство. Но если переписать тот же запрос в стихах, модель с высокой вероятностью до 60% расскажет, как это сделать. Это говорит о том, что поэтическая форма важна и сама является способом передать информацию. Эта информация не такая, как та, которая передаётся посредством философского трактата, но форма содержательна и несёт информацию. Мы о ней забываем, а не стоит. Что касается книги, то Орехову нужны были синонимы: нельзя в каждом предложении писать «искусственный интеллект» или «нейросеть», поэтому в книге компьютер, нейросеть и искусственный интеллект не будут отличаться. Это один генерирующий текст объект. В рамках тех идей, которые автор хотел сообщить, это показалось неважным, и редактор не возражал.
Колозариди пошутила, что теперь понятно, почему про русских хакеров ходят легенды и почему поэт в России больше, чем поэт. Она сказала, что теперь мы знаем, что Борис — тот самый человек, который знает, как заставить нейросеть сделать всё что угодно с помощью стихотворения.
Прозвучал вопрос о том, кто дал задание нейросети сочинять стихи. Орехов ответил, что компьютерщики сами очень хотят сделать так, чтобы компьютеры писали стихи. У них есть неофициальное многоборье: чтобы считать себя реализовавшимся компьютерщиком, нужно написать ядро операционной системы, и среди пунктов уже много десятилетий есть пункт написать программу, которая пишет стихи. У компьютерщиков есть свой мир, и в нём программы, которые пишут стихи, обладают ценностью. Что касается поэтов, то сейчас нейросеть доступна всем, заходишь на сайт и бесплатно получаешь то, что хочешь. А в прошлом десятилетии только специально обученные люди с компьютерным бэкграундом умели заставить нейросети писать стихи. У Орехова были такие эксперименты, и случались коллаборации: поэты напрямую или через общих знакомых говорили: давай твоя нейросеть изучит стихотворение некоторого автора и напишет что-то в этом духе. На поэтических биеннале в Москве, где участвовал Китай, Орехов обучил нейросеть на китайских стихах и показывал порождаемые на лету стихи. Китайские поэты очень смеялись.
Прозвучал вопрос о Боге и сакральности. Орехов ответил, что сакральное отношение к компьютеру было давно, ещё в сороковые-пятидесятые годы, об этом писал Джефри Александер. Книга построена так, что там очень много сомнения. Всё, что автор не трогал руками сам, он старается подвергать сомнению. Он вместе с читателем рассуждает на сложные темы: есть ли автор, что хотел сказать автор. Ничто из этого он не принимает на веру, хотя, принадлежа к филологическому цеху, должен был бы принимать как аксиому. Что касается сакральных категорий, то он сомневается в них не меньше и не больше, чем в базовых категориях для своей науки. Сомнение в книге важнее, чем принимаемые на веру вещи, потому что он слишком много видел плохих примеров того, как книги пишутся исходя из несомнения. Такие книги более скучные, когда сообщают догмат, а не то, в чём можно усомниться и породить интересные высказывания.
Орехов также отметил, что в книге есть история про душу. Часто при разговоре об искусстве, получающемся изнутри компьютера, говорят: у компьютера нет души, разве это искусство? Орехов начинает рассуждение с сомнения: хорошо, у компьютера нет души, допустим, а вы уверены, что у вас она есть?
Наталья Мовнина добавила, что сакральна не только машина, но и сама поэзия. Она по своему происхождению связана с представлением о божественном, с вдохновлённостью поэта. «Гнев богини воспой, Ахиллеса Пелеева сына» — богиня должна войти в поэта, чтобы он начал вещать. Поэзия изначально сакрализована. Здесь две сакральности сталкиваются: поэзия и душа — это субститут божественного, а компьютер — рациональная сакральность. Они разные по знаку и не должны бы сходиться, но вдруг сошлись.
Прозвучал вопрос о том, бывает ли рациональная сакральность. Орехов ответил, что бывает сакральность как результат рационального, но в данном случае речь о сакральности рационального. Компьютер является результатом рациональных действий инженеров, внутри него всё рационально: нолики, единички, транзисторы. Но когда такой объект сакрализуется, рациональные факторы удаляются, и никто не думает, что внутри нолики и транзисторы.
Мовнина уточнила, ссылаясь на Александра, что компьютер стал сакральным, потому что прогресс, который разрушал религию, занимал её место. Технология, которая приносит другой способ отношения человека с жизнью и смертью, становится частью порядка. Когда мы создаём высокотехнологичные явления, мы создаём новую природу, и нам нужны правила, чтобы обращаться с ней, как с природной. Технология оказывается в позиции того, что мы обожествляем. Это происходит несколько веков.
Прозвучал вопрос о любимых поэтах автора. Орехов ответил, что критериев, чтобы отличить плохих поэтов от хороших, не существует, и весомо сказать не получится. Но в книге есть мысль, что поэзия — это специальный язык. Есть люди, увлечённые поэтическим языком, и они общаются на нём. Это разворачивается в книге, и там это сформулировано хорошо, а отредактировано редактором издательства ещё лучше. Орехов предпочёл выставить книгу вместо себя.
Мовнина уточнила, что поэзия — это не отдельный язык, как иностранный, а язык в его особом употреблении. Орехов согласился, что это метафора и упрощение, и он согласен на все уточнения.
Прозвучал вопрос о том, насколько искусственный интеллект проговаривает слух текст, который создаёт, и что будет, если заставить его больше внимания обращать на звучание. Орехов ответил, что человек проговаривает про себя разное, и язык для него существует прежде всего звучащим. Искусственный интеллект на это не обращает внимания, потому что у него нет модуля звучащего. Но так как люди, проговаривая что-то про себя, порождают тексты, которые являются образцом для обучения нейросетей, эффекты, действующие на людей, опосредованно через обучающую выборку проникают и в модели. Можно что-то подкрутить, инженеры знают как. Орехов отметил параллель: нейросети — это электрические Башмачкины. Но у него была и другая параллель — про Гельгомеша, который прочёл совокупно все писания. Это же произошло с большими языковыми моделями, поэтому это ещё и электрические Гельгомеши.
Прозвучал вопрос о поколенческом аспекте: как молодёжь применяет нейростихи и что они об этом думают. Орехов ответил, что восхищён студентами, прекрасными людьми, от которых можно многому научиться и подпитаться энергией. Мы люди ксенофобы, нам не нравится всё, что не похоже на нас, и то, что пишут нейросети, — это другое. Мы относимся к ним ксенофобски. Проводились психологические эксперименты: людям предъявляли тексты и говорили, что это сделал человек, а это — нейросеть, хотя на самом деле и то, и другое сделал человек. Ко второму объекту было гораздо меньше внимания: человек не читал внимательно текст, а проглядывал по диагонали. Это отражается и в поэзии. У поэта стратегически другая цель: он создаёт текст, который отражает его видение, и формулирует идеи на своём индивидуальном языке. Для настоящей поэзии нейросеть не помогает, а мешает, потому что вносит элементы, не соотносящиеся с внутренним миром поэта. Но бывают другие творческие ситуации, и поэты, по наблюдениям Орехова, скорее стремятся не рассказывать об этом. Это табуированное пространство. Есть поэты, которые фрондируют и говорят, что сочиняют в соавторстве с искусственным интеллектом, но их меньшинство, и это казус не мейнстрима. Чтобы студенты писали стихи с помощью нейросетей, Орехов пока не встречал, но в жизни всякое бывает.
Прозвучал вопрос о перспективах автора и поэта. Орехов ответил, что дело не в нейросетях. Когда мы думаем про перспективы авторов, ничего не изменилось: проблема в том, что писателей больше, чем читателей, и проблема в том, чтобы найти читателя. Нейросеть не влияет на эту ситуацию: будет больше стихов, но не будет больше или меньше читателей. Мы движемся по кривой, которая сформировалась гораздо раньше. Орехов не знает, что будет с автором, и считает себя плохим прогнозистом. Но, несмотря на то, что это прозвучит мрачно, он думает, что с автором всё будет хорошо. Автор жил много тысяч лет и осознавал свою ценность. Ценность не в авторе, а в культуре. По поводу Ролана Барта и смерти автора: французские постструктуралисты сформулировали идею, что автор не важен, но люди в это не поверили. Есть история, касающаяся автоматического определения авторства. Если бы Барт отражал массовое представление, то после каждой лекции на эту тему не подходил бы человек и не спрашивал: «А что там с Кингтоном? Всё-таки кто написал?» Это бывает регулярно. Если бы автор был не важен как фигура, этих вопросов бы не было. Можно утешиться тем, что опыт, о котором рассказывали, — это эксцессы, а как система мы любим автора по-прежнему. Автор пришёл к нам примерно в эпоху Шекспира, а до этого был более аморфным. Как с Шекспиром он пришёл, так и не торопится уходить. Перспективы у автора хорошие, но Орехов плохой прогнозист.
Прозвучал вопрос о конфликте компьютера и поэзии. Орехов ответил, что благодаря работам Пьера Бурдьё о протистических полях мы знаем, что поэты обязательно с кем-нибудь ругаются. Поэзия сама конфликтогенна, поэтому и поэты такие конфликтные. Компьютер и поэзия пришли из разных сфер: компьютеры — это техника, наука, рациональность; поэзия — это иррациональность, сакральное. У компьютеров стилистические разногласия с поэзией. Но выясняется, что конфликтность заставляет снова и снова к ней обращаться. Компьютерщики, которые сидят внутри своей сферы, вспоминают про поэзию и стремятся втянуть её в сферу рационального и технологичного. Поэты тоже прибегают к помощи компьютера. Эти две абсолютно разные вещи, конфликтующие, стремятся поженить. Орехов вспомнил кубики с частями разных животных: можно было соединить птицу с хвостом рыбы. Примерно так же с поэзией и компьютерами: они несочетаемы, их конфликт естественный, но они почему-то существуют вместе. Факты такого сосуществования в книге и отражены.
Мовнина добавила, что в поэзии есть и самая структуралистская и рационалистическая сфера филологии — стиховедение, которое изучает устройство стиха. Оно изначально тяготело к компьютеру на уровне изучения метрических закономерностей. Материя поэтического языка — это то, что ещё до всех компьютеров и нейропоэтических вещей уже было частью того, что компьютер ожидало, чтобы он пришёл и посчитал всё, что хотели посчитать стиховеды и литературоведы. Есть супертехнологический ресурс — поэтический корпус в составе национального корпуса русского языка. Мы имеем дело со страшно нелинейным объектом, в котором есть и то, и другое, и оно вроде не должно сочетаться, а вдруг неожиданно сочетается.
Прозвучал вопрос о разнице между частью про искусственный интеллект XX века и частью про нейросети XXI века, о материале для анализа и о конкретных поэтах, использующих нейросети. Орехов ответил, что современные инженеры, которые создают такие ресурсы, категорически против идеи верлибра, потому что верлибр с точки зрения массового понимания — это не стихи. В книге он с этим спорит, но если идёшь против коллектива, удача не сопутствует. Ситуация нейросетевой поэзии в XXI веке описана в эссе «Восстание масс»: довлеет массовое понимание стихов. Что касается конкретных имён, Орехов предпочёл бы их не называть, потому что большинство поэтов, использующих элементы искусственного текста, предпочитают это скрывать. Были люди, которые признавались приватно, но они не хотели бы, чтобы это раскрывалось. В основном они говорили про прозу или эссеистику. Орехов слышал о некоторых поэтах, которые включают в творчество элементы сотворчества, но это не очень известные персоналии. Он предложил подождать, пока оно отстоится, и то, что останется, мы будем помнить.
Прозвучал комментарий про Аркадия Драгомощенко и программу «Дорвей», которая использовалась для создания текстов. Орехов ответил, что история про «Дорвей» не про нейросети, а про первый раздел книги — историю XX века. Поэты на протяжении всего XX века хотели поставить вместо себя другую инстанцию, которая бы создавала стихи. У поэтов возникла потребность отделить себя от создателя текста, и ещё до компьютеров это произошло, но компьютеры предоставили технологическую возможность. Изначально идея в том, что поэту нужно было сказать: вот есть текст, а я не создатель этого текста напрямую. Но поэт всё равно легитимизировал этот текст, превращал его в поэтический, создавал назначающий жест, но при этом не был его автором. Автоматическое письмо во Франции в начале двадцатых годов — про то же самое: я записываю этот текст, но не я его сочиняю. Про «Дорвей» — примерно то же самое.
Прозвучал вопрос о том, почему книга так называется. Орехов ответил, что у книги есть подзаголовок «Как и зачем искусственный интеллект пишет стихи», и он надеялся, что искусственный интеллект в подзаголовке будет способствовать продажам. Основное заглавие «Электронная лира» — это цитата из стихотворения Арсения Тарковского, завершающие четыре строчки: «И уже электронная лира от своих программистов тайком сочиняет стихи Кантемира, чтобы собственным кончить стихом». Это стихи, написанные в начале семидесятых годов прошлого века, но они оказались неожиданно пророческими. Орехов прикидывал разные варианты названия и считал, что издательство скажет переделать, но этого не произошло. Название оказалось удачным, и с этим согласились разные люди, имеющие отношение к изданию книги.
Полина Колозариди завершила встречу благодарностью Борису за книгу, за то, что она есть как книга, и за разговоры вокруг неё. Она поблагодарила Наталью Мовнину за рассказ, который назвала не только рецензией в устной форме, но и самостоятельным произведением. Колозариди отметила, что вопросов осталось ещё много, и это было славно. Она сказала, что пространство поэтичное, и Лермонтов в книжке цитируется, и теперь нужно выучить все эпиграфы. Встреча завершилась словами о том, что можно читать дальше, отвечать автору, писать про книгу, формировать вокруг неё сюжеты, заходить в библиотеку и не читать здесь, а слушать и разговаривать, как это делали участники встречи, и дальше проводить свои дни и время, не забывая о поэзии.
Видеозапись презентации доступна по ссылкам: на YouTube, во ВКонтакте, на Rutube и в Дзене.
YouTube: https://www.youtube.com/watch?v=3G36JNA9BOM
ВК Видео: https://vkvideo.ru/video-226120460_456239540
Rutube: https://rutube.ru/video/5284a241f5c4e430f0d3b8f6ad0cf6bc/
Дзен: https://dzen.ru/video/watch/6abeeaecd134885da6e5e762
